Яндекс.Метрика

АДСКАЯ ВОЙНА

 

 

XXIII. ПЫТКИ И КАЗНИ

 

Железная рубашка. Проект Ванг Чао. Отказ мисс Ады. Водяная змея. Новый план Ванг Чао. Упорство мисс Ады. Попытка самоубийства. Конец Ванг Чао. Мисс Ада на костре. Казнь Пижона. Объяснение с маршалами. Меня вешают. Меня зарывают в землю. Мне вырывают глаза. Мне отсекают голову… Пятьдесят пленных казнили в этот день; остальные были вынуждены смотреть на кровавое зрелище. Я с ужасом увидел в десяти шагах от себя госпожу Лувэ, привязанную к столбу. – Ей придется сильно страдать, – сказал подошедший ко мне Ванг-Чао. – Она приговорена к железной рубашке. Я не решался смотреть на нее. Но не выдержал и взглянул. Несчастную обнажили до поясницы. Затем двое палачей надели на нее железную рубашку, – род кольчуги с очень мелкими кольцами. Когда эта легкая одежда плотно охватила ее руки, плечи, груди и живот, двое мерзавцев ухватились за концы широкого пояса и принялись стягивать кольчугу, так что кожа выступила сквозь кольца длинными белыми сосочками. Несчастная корчилась и неистово кричала. Затем палач схватил большие ножницы вроде тех, которыми в редакциях пользуются для вырезок, и, как садовник, подстригающий живую изгородь, принялся стричь выступавшие из колец кусочки кожи. Кольчуга облилась кровью. Толпа хохотала, глядя, как корчится тело, привязанное к столбу, и заглушала своим визгом отчаянные вопли жертвы. – Она умрет, когда изойдет кровью, – сказал Ванг Чао. – Часа два-три промучится… Вся площадь наполнилась воплями истязаемых, всюду корчились в муках тела мужчин и женщин. Я не стану описывать своего состояния – да и не мог бы описать его; где найти слова для этого? Г-жа Лувэ мучилась не так долго, как предсказывал Ванг-Чао. Внезапно она испустила страшный крик, все ее тело сотряслось в последней судороге, затем голова бессильно поникла на окровавленную грудь – она была мертва… Это была первая минута облегчения среди непрерывных ужасов. «Есть же конец, есть же смерть, которая прекращает муки», – подумал я. Под вечер, когда вопли прекратились, и площадь затихла, ко мне снова подошел Ванг Чао. Что за нелепая девушка эта мисс Ада! – сказал он. Она опять отказалась… Вот послушайте, что я ей предлагал, и скажите, согласились бы вы на такую комбинацию, если бы были на ее месте… – Ну да, ну, разумеется! – перебил я. – Ведь я уже говорил вам… Я принял бы какую угодно комбинацию. Все, что угодно; только не железную рубашку Ведь она видела смерть госпожи Лувэ… Но я перебил вас. Что же вы ей предложили? – Спасти ее и притом без всякого обязательства с ее стороны. Вы понимаете я не требую, чтобы она сделалась моей женой, я предоставляю это на ее волю… Единственный способ спасения – подменить ее кем-нибудь. Это возможно устроить. Нужно было только найти женщину, которая пошла бы на это. Я нашел. Здесь есть бедное еврейское семейство: старуха мать и шестеро детей, нищета страшная. Старшая дочь – девушка одних лет с мисс Адой, одного с ней роста, даже лицом похожа. Она готова пожертвовать собой ради семьи. Я обязался выдать последней тысячу рублей, а девушка примет казнь за мисс Аду… – И семья согласна? – Нет! Она не знает, а если б знала, то не согласилась бы: у этих людей очень развиты семейные привязанности, как и у нас, в Китае… Но девушка согласна, и раз она будет казнена, то семье останется только взять деньги. Я сообщил об этом мисс Аде, и что ж вы думаете, она сказала? – Отказалась, конечно! – Ну да… Сказала, что это подло, возмутительно, преступно… Почему? Коммерческая сделка, деловое соглашение, добровольное с обеих сторон. Растолкуйте мне, что тут дурного? – Трудно растолковать, капитан. Тут разница в самом корне моральных понятий, в непосредственном чувстве… Одно скажу: эта комбинация не удастся. На такое предложение она не согласится, и думать нечего. У этой девушки натура мученицы; она скорее сама принесет себя в жертву, чем примет ее от другого. Капитан отошел в недоумении. На другой день сцены казней возобновились. Как я мог, видя и слыша все эти ужасы, не сойти с ума, – мне стало понятно только впоследствии, после одного неожиданного открытия, о котором читатель узнает в свое время. В этот день в числе казнимых оказалась мадемуазель Рэзон. Бедняжка! На ее долю досталась ужасающая казнь посредством «водяной змеи». Это название сообщил мне Ванг Чао. В чем заключалась казнь, я увидел своими глазами. Несчастную девушку обнажили и привязали к столбу с перекладиной; затем ей обвили все тело двумя длинными и гибкими металлическими трубками. В эти трубки палач принялся наливать кипяток. Они быстро наполнились, обжигая тело истязаемой. – Негодяи! – закричал я, грозя кулаками палачам. – Убийцы! Изверги! Или вы до конца останетесь безжалостными! Но они только скалили зубы на мои угрозы. Один из них брызнул мне в лицо кипятком. В то же время на меня посыпались удары, заставившие меня замолчать. Затем я очутился распростертым на дне китайской телеги. Было уже темно, я никого не видел вокруг себя. Должно быть, я потерял сознание во время казни. На третий день ни я, ни Пижон, ни мисс Ада не попали в число казнимых. Вечером опять явился Ванг Чао. – Казнь мисс Ады назначена на завтра, но я выпросил у маршала Ду отсрочку на сутки, – сказал он. – Только? – вырвалось у меня. – Этого довольно. Я спасу ее. Теперь она должна согласиться… Если же нет, то я спасу ее силой. Г. Пижон согласен на это. Надеюсь, и вы согласитесь и в случае надобности поможете нам? – Но в чем же заключается ваш план? – Вот в чем. Г. Пижон одного роста с мисс Адой, у него женственные черты лица, и если он переоденется в женское платье, и сбреет усы, его легко принять за девушку. Наши палачи ведь не знают в лицо своих жертв. Итак, он займет ее место, а ее я уведу. Ей нет причины отказываться: ведь ему все равно не миновать казни… Но это совершенно непостижимая девушка; от нее можно всего ожидать, она, пожалуй, предпочтет умереть вместе со своими, чем быть спасенной врагом… Хотя я вовсе не враг ей, напротив… Так вот, если она откажется, я уведу ее силой. Вы и г. Пижон поможете завязать ей рот, если нужно, связать руки. Это насилие, да – но насилие законное: ведь оно избавит ее от смерти, и непростой смерти… Вы согласны с этим? – Да как же вы все это обделаете? – спросил я вместо ответа. – Наши сторожа не допустят… – О, на этот счет не беспокойтесь, – перебил он, и тряхнул кошельком, висевшим у него на поясе. Я услышал звяканье монет. – Да! Эта музыка понятна людям всех стран, всех наций, всех рас, всех времен… Китайское ухо также восприимчиво к ней, как и европейское. Словом, сторожа отойдут в сторонку, а мы обделаем дело без помехи. Мне трудно только будет справиться одному, если девушка заупрямится. Оттого я и прошу вашего содействия. Я колебался. Но невозможно было усомниться в искренности этого человека. Все – голос, взгляд, тон его речи – все свидетельствовало о глубоком и сильном чувстве, к какому я бы не счел способным китайца. Несомненно, этому человеку можно довериться. И, конечно, такое насилие, при подобных обстоятельствах, вполне допустимо. Заметив мою нерешительность, он прибавил: – Имейте в виду, что я не ставлю условием согласие на брак со мной, что я ничего не требую от нее. Клянусь в этом памятью моих предков! Вы знаете, что для китайца нет более священной клятвы. – Я верю вам, дорогой мой, – сказал я. – Хорошо, можете на меня рассчитывать. В случае надобности я окажу вам содействие. Он уже уходил, когда у меня мелькнула внезапная мысль. – Послушайте, а кто же заменит Пижона? Ведь его хватятся… – О, это я устрою… Найти молодого человека, его лет, не так трудно. Это уж мое дело и я сумею его уладить. У вас, европейцев есть хорошее изречение: цель оправдывает средства… С этими словами он ушел, оставив меня ошеломленным. Еще день пыток и казней, потоков крови, изорванных тел, исковерканных членов, раздробленных костей, неистовых воплей, корчей и судорог! Кончился и он, и над затихшей площадью спустилась ночь. Луна озаряла лес эшафотов с окровавленными останками жертв… Внезапно я услышал голоса в нескольких шагах от себя. Я выглянул из своей телеги и увидел Пижона и Ванг Чао, с жаром уговаривавших мисс Аду. По ее жестам, по звуку ее голоса видно было, что она отказывается. – Никогда, господин Пижон, никогда, – услышал я ее слова. – Если вы меня любите так сильно, то вы должны знать, что смерть не страшна, когда любишь… – Смерть, мисс Ада, – отвечал Пижон, подавляя рыдания, – о, да! Но истязания, но пытки, но муки… Я соскочил со своей телеги и подбежал к ним. – Бегите, мисс Ада, – сказал я. – Поверьте мне, поверьте Пижону, который вас так любит – бегите! Следуйте за этим молодым офицером. Он избавит вас от палачей. Послушайте нас! Спасайте свою жизнь, если не для себя, то для своего отца, для своей матери… – Нет, мой дорогой, мой искренний друг, не принуждайте меня отказаться от смерти. Потеряв моего Томми, я потеряла все. Я рада последовать за ним… – Но вы забыли о пытке, железной рубашке, о водяной змее… Поглядите на все, что нас окружает, на эти щипцы, колья, дыбы, плахи… Она вздрогнула. – Да, – простонала она, – я боюсь пытки. Но, дорогой друг, – тут она прильнула ко мне и прошептала мне на ухо, – вы можете дать мне смерть без страданий. – Я? – Да, вы! У офицера на поясе висит кинжал; схватите его и заколите меня. Я умоляю вас… вы избавите меня от пытки, от истязаний. – Она права, права! – пронеслось у меня в голове – это единственный выход в ее положении… Я быстро повернулся к ничего не подозревающему Ванг Чао, выхватил из ножен кинжал и поднял руку. Но молодая девушка, очевидно, боялась, чтобы я не ослабел в последнюю минуту. Вся дрожа от жадного желания, она вырвала у меня кинжал и вонзила его в свою белую грудь. Я и Пижон бросились поддержать падающее тело; китаец выхватил кинжал из раны. Между тем, стоны девушки, рана ее не была смертельна – и восклицания Пижона и Ванг Чао подняли тревогу на площади. Не успели мы опомниться, как нас окружила толпа солдат. Судя по их угрожающим лицам и жестам, они предполагали с нашей стороны какое-нибудь покушение против офицера. Но последний остановил их жестом и что-то быстро заговорил по-китайски, вероятно, объясняя им, что тут произошло. Кончив свою речь, он взмахнул кинжалом – и упал с перерезанным горлом. Несколько мандаринов явились на шум. Мне и Пижону снова надели колодки, а мисс Аду приговорили к пытке раскаленным железом и сожжению на костре. Еще живую, окровавленную девушку привязали к столбу; ноги ее упирались в железную решетку. Двое гномов принялись нагревать решетку, которая постепенно раскалялась. Неистовая боль вызывала стоны у истязаемой, заставляла ее метаться, судорожно переступать с ноги на ногу… Толпа хохотала, обезумевший Пижон, не обращая внимания на удары, сыпавшиеся на него, бешено проклинал палачей, я стискивал кулаки в бессильной ярости. Потом наложили хворосту под решетку. – Теперь ее сожгут, – мелькнуло у меня в голове. – Как Жанну д’Арк, – пролаял один из палачей, заканчивая мою мысль. Конечно мне померещилось… Эти злые обезьяны не говорили по-французски. Я был в бреду. Нелепые обрывки мыслей кружились у меня в голове. Мне вспомнились стихи из «Орлеанской Девы» Шиллера, я повторял мысленно великолепную страницу Мишле, посвященную описанию сожжения Жанны, вспоминал грубые, недостойные сцены шекспировского «Генриха VI»… Я тщетно гнал от себя это наваждение, литературные воспоминания назойливо теснились в моем расстроенном мозгу. У меня пронеслась даже уродливая, безобразная мысль: надо бы снять фотографию этой сцены для «2000 года»… Я положительно сходил с ума. Хворост, обильно политый керосином, разгорелся; языки пламени, клубы черного дыма взвивались сквозь решетку. Но девушка уже не чувствовала муки: кинжал Ванг Чао сделал свое дело, хотя несколько поздно. Тело ее бессильно повисло на веревках, голова упала на левое плечо – она была мертва, палачи жгли труп. Пижон рыдал, как безумный; слезы застилали мне глаза. Между тем взошло солнце, и площадь снова огласилась воплями истязаемых. Нас – меня и Пижона – потащили в Александровский сад, наполненный плахами; здесь тоже казнили и пытали. Одних жгли фитилями: сначала лицо, потом грудь, живот; других коптили в дыму; какой-то рослый молодец в четырехугольной клетке мучился на острых кольях, подпиравших его подбородок; он тщетно вытягивался на цыпочках, корчась от боли. Я чувствовал, что наступает и наша очередь. Четырехдневная моральная пытка должна была закончиться пыткой физической. Но мне еще предстояло видеть казнь моего верного Пижона. Он был довольно далеко от меня и я крикнул ему: – Прощайте, друг мой, постараемся сохранить мужество до конца. Я боюсь ослабеть в последнюю минуту, но буду держаться, пока хватит сил… – Прощайте, патрон, прощайте, – ответил он. – У меня сохранилось еще немного энергии, но мало, очень мало, после всего, что мы пережили за эти дни… Эти переговоры не прошли нам даром. Двое негодяев набросились на меня, разжали мне рот и вставили в него грязную, вонючую деревяшку, с бечевками на концах, которые завязали на моей шее. То же было проделано с Пижоном. После этого нам дали в руки по заступу и объяснили знаками, что мы должны вырыть себе могилу. – Grave, grave [9] – повторял по-английски один из палачей. Могила Пижона, намеченная заступом на земле, была обыкновенной формы, метра в два длины. Но для меня был намечен круг, и тот же китаец, объяснил мне, частью жестами, частью отрывочными английскими фразами, что я должен вырыть нечто вроде круглого колодца глубиной в мой рост. В первую минуту я едва не лишился чувств, услыхав это распоряжение. Значит, эти изверги зароют меня живьем!.. Но я оправился. Та ли, другая ли казнь, во всяком случае она будет мучительной, иного я ждать не могу. Я не хотел показаться малодушным моим палачам, и с наружным спокойствием принялся за работу Когда яма была глубиной мне по шею, меня остановили и заставили выйти из нее. Пижон уже кончил свою. По-видимому, нашей казни придавалось какое-то особое важное значение. Послышались звуки труб и, мы увидели маршалов трех китайских армий. Окруженные свитой они поднялись на помост перед нашими могилами и уселись на нем в ожидании зрелища. «Трое завоевателей Европы, собиравшиеся любоваться казнью сотрудников „2000 года“ – какая реклама для газеты», – подумал бы г. Дюбуа, если б был жив. Опять дикая мысль! Как могла она явиться у меня в такую минуту? Перед эстрадой на невысоком эшафоте помещался деревянный станок. Вскоре я узнал его назначение. Трое помощников палача схватили Пижона, сорвали с него женское платье, в которое он оделся, чтобы заменить мисс Аду, втащили нагого на эшафот и растянули на станке ничком, привязав к нему за руки и за ноги. Затем палач принялся за свою гнусную работу. Он взмахнул огромной бритвой и выкроил из тела моего несчастного друга ремень длинной в тридцать сантиметров. Судорожная дрожь пробежала по телу Пижона; деревянная заклепка во рту мешала ему кричать. Палач выкраивал ремень за ремнем, бросая их собакам – двум отвратительным жирным мопсам, жадно чавкавшим окровавленными лохмотьями. Потом он сделал знак своим помощникам; они отвязали тело, перевернули его и снова привязали. Деревянная заклепка была вынута изо рта страдальца; он испустил раздирающий, протяжный вопль. Палач продолжал свою работу. Наконец, вся кожа была ободрана. Тело Пижона превратилось в кровавый кусок мяса. Стоны его умолкли; я не знал, умер он или еще жив, но уже не в силах стонать. Маршалы одобрительно кивали головами. Затем Ду сделал знак палачу. Тот снова взмахнул бритвой и одним ударом отделил голову Пижона от туловища. Он поймал ее, показал маршалам и толпе и бросил в могилу; помощники отвязали тело и стащили его туда же. Затем они закидали ее землей и затоптали ногами. Теперь наступила моя очередь. Какие же пытки предназначены для меня? Я догадывался, что моя первоначальная мысль о погребении заживо была ошибкой; судя по величине ямы, меня собирались зарыть в ней по шею, а затем отрубить голову. Но это было бы слишком просто; наверно мне предстоят какие-нибудь предварительные пытки. Мне освободили рот, вынув заклепку, затем палач схватил меня за плечо и потащил к эстраде; на которой сидели маршалы. Ду обратился ко мне с речью: – Ты видел, ничтожный белый, – сказал он с презрительной улыбкой, – что представляют теперь наши армии. Вы долго притесняли нас, вы хотели сделать нас своими рабами, овладеть Азией, искони нашим материком. Теперь мы отвечаем на это победоносным походом в вашу землю, которая будет принадлежать нам от мыса Финистер и до Уральских гор. Мы знаем, что ты один из тех, которые проповедовали союз белых против Китая. Оттого ты и будешь казнен последним; мы решили дать тебе возможность увидеть, к чему привела твоя проповедь. Ты будешь повешен – но не задушен, не тревожься – потом тебя зароют в землю… Преклони колени, несчастный, перед нашим величием! Все время палач дергал меня за плечо, стараясь поставить на колени; я догадался об этом по его жестам, но изо всех сил оказывал сопротивление. Чувство ужаса уступило место припадку бешенства. Я оттолкнул палача и крикнул маршалу. – Преклонить колени перед тобой, желтая обезьяна! Нет ты еще не знаешь силы белых. Вы полагаетесь на количество и торжествуете победу, потому что захватили нас врасплох, раздавив своим множеством. Глупая мартышка! Не пройдет и трех месяцев, как наши ученые и техники изобретут способы истреблять вас миллионами. Подвигайтесь вперед, сколько хотите. Я знаю, чем кончится ваш поход. Ни один из вас не вернется в Китай, ни один! Толпа, не понимавшая моей речи, но догадывавшаяся о ее оскорбительном смысле, заворчала, теснясь ко мне с угрожающими жестами. Это поддало мне жару. Я быстро нагнулся, сорвал с ноги башмак и швырнул в маршала. Он шлепнулся ему прямо в нос; золотые очки китайца свалились от удара. Толпа завыла, передо мной мелькнули ножи, сабли… Я ждал уже смерти-избавительницы от пыток, но маршал что-то крикнул и толпа отхлынула. Меня потащили к столбу, накинули на шею петлю. Палач схватил конец веревки, перекинутой через блок, повис на ней и поднял меня над землей. Петля затянулась, я задыхался, у меня потемнело в глазах. Но прежде, чем я успел потерять сознание, палач отпустил веревку и ноги мои снова коснулись земли. Велика сила инстинкта самосохранения! Лишь только мои ноги уперлись в землю, мои руки поспешили отпустить затянувшуюся и душившую меня петлю. Но я не успел перевести дух, как снова был поднят и снова корчился, задыхаясь в петле. Пять раз повторял палач этот прием и всякий раз мои руки, помимо моей воли, растягивали петлю, подготовляя меня для новой пытки. Наконец, меня спустили на землю в последний раз и сняли петлю с моей шеи. Как ни был я ошеломлен этой пыткой, у меня еще хватило энергии взглянуть на маршалов и выругать их канальями, мерзавцами, вампирами, обезьянами. Но обезьяны толковали о своих делах, не обращая ни малейшего внимания на мои крики. Меня потащили к могиле, опустили в нее и принялись закапывать. Сырая холодная земля постепенно охватывала мои ноги, живот, грудь. Холод пропитывал мое тело насквозь, до мозга костей, страшная тяжесть давила на мою грудь, я с трудом дышал. Палач, опустившись на колени, заботливо уминал ладонями землю вокруг моей шеи. В эту минуту я увидел моего знакомца, сиамского корреспондента. Он исполнил свое обещание навестить меня перед «церемонией». Он семенил ножками, улыбался, кивал мне головой, и посылал воздушные поцелуи. – Как вы себя чувствуете, коллегам – спросил он. – Надеюсь вам покойно… хе, хе!.. Не угодно ли папироску?.. я подержу… хе! хе!.. – Пошел к черту, животное! – прорычал я. – Невежа! – сказал он обиженным тоном. А еще парижанин! И он отошел, оскорбленный до глубины души. Тогда палач левой рукой схватил меня за бороду, откинул мою голову назад, а пальцами правой руки впился в мой левый глаз, вырвал его и бросил собаке. Еще секунда – и правый глаз последовал за своим злополучным товарищем. Я чувствовал, как мои пустые орбиты облились горячей кровью, слышал, как отвратительные мопсы чавкают моими бедными глазами, и – удивительная вещь! – несмотря на отсутствие глаз видел перед собой палача, готовившегося отрубить мне голову. В ту минуту я решительно никак не мог понять, чем объяснить это явление. Палач несколько раз взмахнул саблей, потом присел на корточки, и размахнулся… Сабля свистнула в воздухе. Невольный крик сорвался с моих губ…

Яндекс.Метрика